САЙТ ФУНКЦИОНИРУЕТ ПРИ ФИНАНСОВОЙ ПОДДЕРЖКЕ ФЕДЕРАЛЬНОГО АГЕНТСТВА ПО ПЕЧАТИ И МАССОВЫМ КОММУНИКАЦИЯМ.

Апофеоз Боратынского (Ч.3)

Апофеоз Боратынского (Ч.3)

 

 

      Высказывавший глубочайшее предвидение судеб человеческих, Боратынский был прозорлив и к себе. В 1828 году он пишет восемь строк:

 

 

Мой дар убог и голос мой не громок,

 

Но я живу, и на земли моё

 

Кому-нибудь любезно бытиё:

 

Его найдёт далёкий мой потомок

 

В моих стихах: как знать? душа моя

 

Окажется с душой его в сношеньи,

 

И как нашёл я друга в поколеньи,

 

Читателя найду в потомстве я.

 

 

Трудно сказать, что более удивляет, чёткое ли, свободное от нередкого в подобных случаях самоослепления сознание поэтом масштаба и свойств его дарования, чего не сумел определить в нём ни один критик, или переходящая в спокойную уверенность надежда на то, что его творения не забудутся и со временем обретут читателя. Причём Боратынский предсказывает вовсе не формальную востребованность текстов, а мистическое «сношенье» душ, и так по-современному звучат для нас слова Осипа Мандельштама из статьи «О собеседнике» (1913): «Хотел бы я знать, кто из тех, кому попадутся на глаза названные строки Боратынского, не вздрогнет радостной и жуткой дрожью, какая бывает, когда неожиданно окликнут по имени». Для тех же, кто не вздрогнул, поясню: всё в этом восьмистишии выглядит оправданным и совершенно естественным только теперь, когда место поэзии Боратынского в русской культуре определено, а тогда оно было известно только одному человеку – автору.

 

В начале 1830-х годов Боратынский постепенно уходит в частную жизнь, чему в известной мере способствуют охлаждение к нему прежних друзей и трудности с публикациями. Так, например, одно из лучших его стихотворений того периода, «Бывало, отрок, звонким кликом…», без всякого объяснения не было включено Пушкиным в альманах «Северные цветы на 1832 год». Обиженный поэт обратился к И.В. Киреевскому, затеявшему в Москве издание журнала «Европеец»: «Ещё просьба, напечатай в “Европейце” моё “Бывало, отрок” etc. Я не знаю, отчего Пушкин отказал ей место в „Северных цветах”». Однако после двух номеров выпуск журнала Киреевского был остановлен по личному распоряжению Николя I, усмотревшего в нём политическую крамолу. В итоге, эта вещь Боратынского впервые увидела свет в двухтомнике его стихотворений и поэм, изданном в 1835 году.

 

 

Бывало, отрок, звонким кликом

 

Лесное эхо я будил,

 

И верный отклик в лесе диком

 

Меня смятённо веселил.

 

Пора другая наступила

 

И рифма юношу пленила,

 

Лесное эхо заменя.

 

Игра стихов, игра златая!

 

Как звуки звукам отвечая,

 

Бывало, нежили меня!

 

Но всё проходит. Остываю

 

Я и к гармонии стихов —

 

И как дубров не окликаю,

 

Так не ищу созвучных слов.

 

 

В строках этих, снабжённых в письме Н.М. Языкову комментарием «Кстати о стихах: я как-то от них отстал, и в уме у меня всё прозаические планы. Это очень грустно…», содержание чудесным образом противоречит лежащему на поверхности смыслу. Судите сами: автор говорит об остывании к гармонии, о прекращении поиска созвучных слов, однако «игра златая» продолжается, но только белее тонкая, с самого начала поддержанная неброской для невнимательного взгляда внутренней рифмой «отрок – отклик». Поэтому декларативное высказывание «не ищу созвучных слов» вовсе не следует рассматривать как отказ от поэзии, скорее в нём зафиксирован поворот к зрелому творчеству иного уровня, на котором созвучия, так сказать, ищут поэта сами.

 

О дальнейшем неуклонном развитии Боратынского свидетельствует стихотворение, написанное им спустя приблизительно ещё год. В целом оно не слишком удачно, однако первая его строфа – шедевр:

 

 

Где сладкий шёпот

 

Моих лесов?

 

Потоков ропот,

 

Цветы лугов?

 

Деревья голы;

 

Ковер зимы

 

Покрыл холмы,

 

Луга и долы.

 

Под ледяной

 

Своей корой

 

Ручей немеет;

 

Всё цепенеет,

 

Лишь ветер злой,

 

Бушуя, воет

 

И небо кроет

 

Седою мглой.

 

 

В этих строчках предвосхищены звуковые опыты Константина Бальмонта («Я вольный ветер, я вечно вею, Волную волны, ласкаю ивы…» и др.). Слышится тут, конечно, и начало пушкинского «Зимнего вечера» («Буря мглою небо кроет, Вихри снежные крутя. То, как зверь, она завоет, То заплачет, как дитя…»).

 

Настоящий кризис поэзии Боратынского случится позднее, во второй половине 1830-х, когда его самосознание как поэта поколеблется. Немногочисленные стихотворения, созданные им после выхода двухтомника, войдут в 1842 году в сборник «Сумерки». Эту книгу принято теперь высоко оценивать, хотя невозможно согласиться с её общим отрицательным пафосом. «Сумерки» примечательны в основном тем, что это первая в России поэтическая книга, удачно выстроенная как целостное произведение. В ней нет отдельных шедевров, за исключением «Осени», последние строфы которой были написаны в роковом феврале 1837 года:

 

 

…14

 

 

Вот буйственно несётся ураган,

 

И лес подъемлет говор шумный,

 

И пенится, и ходит океан,

 

И в берег бьёт волной безумной:

 

Так иногда толпы ленивый ум

 

Из усыпления выводит

 

Глас, пошлый глас, вещатель общих дум,

 

И звучный отзыв в ней находит,

 

Но не найдёт отзыва тот глагол,

 

Что страстное земное перешёл.

 

 

15

 

 

Пускай, приняв неправильный полёт

 

И вспять стези не обретая,

 

Звезда небес в бездонность утечёт;

 

Пусть заменит её другая:

 

Не явствует земле ущерб одной,

 

Не поражает ухо мира

 

Падения её далёкий вой,

 

Равно как в высотах эфира

 

Её сестры новорожденный свет

 

И небесам восторженный привет.

 

 

16

 

 

Зима идёт, и тощая земля

 

В широких лысинах бессилья,

 

И радостно блиставшие поля

 

Златыми класами обилья,

 

Со смертью жизнь, богатство с нищетой –

 

Все образы годины бывшей

 

Сравняются под снежной пеленой,

 

Однообразно их покрывшей, –

 

Перед тобой таков отныне свет,

 

Но в нём тебе грядущей жатвы нет!

 

 

Посылая «Осень» П.А. Вяземскому в Петербург для публикации в V т. «Современника» Баратынский сообщает важную подробность: «Известие о смерти Пушкина застало меня на последних строфах этого стихотворения… Многим в нём я теперь недоволен, но решаюсь быть к самому себе снисходительным, тем более, что небрежности, мною оставленные, кажется, угодны судьбе». Последние слова примечательны.

 

Выход «Сумерек» был встречен Белинским уже цитировавшейся разгромной рецензией в №12 журнала «Отечественные записки». На Боратынского упрёки критика в несоответствии современности и отрицании прогресса произвели сильное впечатление. Задетый за живое, он не преминул болезненно и раздражённо отозваться:

 

 

Когда твой голос, о поэт,

 

Смерть в высших звуках остановит,

 

Когда тебя во цвете лет

 

Нетерпеливый рок уловит, –

 

 

Кого закат могучих дней

 

Во глубине сердечной тронет?

 

Кто в отзыв гибели твоей

 

Стесненной грудию восстонет,

 

 

И тихий гроб твой посетит,

 

И, над умолкшей Аонидой

 

Рыдая, пепел твой почтит

 

Нелицемерной панихидой?

 

 

Никто! – но сложится певцу

 

Канон намеднишним Зоилом,

 

Уже кадящим мертвецу,

 

Чтобы живых задеть кадилом.

 

 

Споря о содержании этого стихотворения, обращено ли оно к Пушкину или навеяно гибелью Лермонтова, как-то упускают из виду самого Боратынского. Безусловно, в словах о «каждении мертвецу» речь идёт не о нём, но ведь нетерпеливый рок уловил «во цвете лет» не только тех двоих. Предчувствие поэтом собственной смерти, причём, что особенно интересно, приближаемой непосредственно каждым новым актом творчества, становится всё определённее:

 

 

Люблю я вас, богини пенья!

 

Но ваш чарующий наход,

 

Сей сладкий трепет вдохновенья, —

 

Предтечей жизненных невзгод.

 

 

Любовь Камен с враждой Фортуны —

 

Одно. Молчу. Боюся я,

 

Чтоб персты, падшие на струны,

 

Не пробудили вновь перуны,

 

В которых спит судьба моя.

 

 

И отрываюсь, полный муки,

 

От музы ласковой ко мне,

 

И говорю: до завтра, звуки,

 

Пусть день угаснет в тишине.

 

 

   В случае с Боратынским мы можем наблюдать редчайшую в своём роде сознательную  попытку отклонить либо отдалить неизбежное. В давшемся ему с трудом, но так и оставшимся в черновом виде стихотворении «На посев леса» поэт, наряду с откровенной констатацией близости жизненного финала, использует что-то вроде заговора, отказываясь от своей миссии:

 

   

 

Опять весна; опять смеётся луг,

 

И весел лес своей младой одеждой,

 

И поселян неутомимый плуг

 

Браздит поля с покорством и надеждой.

 

 

Но нет уже весны в душе моей,

 

Но нет уже в душе моей надежды,

 

Уж дольний мир уходит от очей,

 

Пред вечным днём я опускаю вежды.

 

 

Уж та зима главу мою сребрит,

 

Что греет сев для будущего мира,

 

Но праг земли не перешёл пиит, —

 

К её сынам еще взывает лира.

 

 

Велик Господь! Он милосерд, но прав:

 

Нет на земле ничтожного мгновенья;

 

Прощает Он безумию забав,

 

Но никогда пирам злоумышленья.

 

 

Кого измял души моей порыв,

 

Тот вызвать мог меня на бой кровавый;

 

Но подо мной, сокрытый ров изрыв,

 

Свои рога венчал он падшей славой!

 

 

Летел душой я к новым племенам,

 

Любил, ласкал их пустоцветный колос:

 

Я дни извёл, стучась к людским сердцам,

 

Всех чувств благих я подавал им голос.

 

 

Ответа нет! Отвергнул струны я,

 

Да хрящ другой мне будет плодоносен!

 

И вот ему несёт рука моя

 

Зародыши елей, дубов и сосен.

 

 

И пусть! Простяся с лирою моей,

 

Я верую: её заменят эти

 

Поэзии таинственных скорбей

 

Могучие и сумрачные дети.

 

 

На короткое время проститься с лирой ему удалось. Продажа леса в мурановском имении принесла неплохой доход, и в 1843 году Боратынский с семейством осуществил давнюю свою мечту – отправился путешествовать по Европе. В Париже он познакомился с местными писателями, такими как Альфред де Виньи и Проспер Мериме, перевёл для них прозой на французский несколько своих стихотворений. Но в целом остался недоволен увиденным за границей. В одном из писем, поздравляя адресата с Новым годом по принятому тогда в России юлианскому календарю, он восклицает: «Поздравляю вас с будущим, ибо у нас его больше, чем где-либо; поздравляю вас с нашими степями, ибо это простор, который никак незаменим здешней наукой; поздравляю вас с нашей зимой, ибо она бодрее и блистательнее и красноречием мороза зовёт к движению лучше здешних ораторов; поздравляю вас с тем, что мы в самом деле моложе двенадцатью днями других народов и посему переживём их может быть двенадцатью столетиями».

 

Весной 1844 года Боратынский отправился морем из Марселя в Неаполь и ночью, на борту парохода, «персты» его непроизвольно «пали на струны»:

 

 

Дикою, грозною ласкою полны,

 

Бьют в наш корабль средиземные волны.

 

Вот над кормою стал капитан:

 

Визгнул свисток его. Братствуя с паром,

 

Ветру наш парус раздался не даром:

 

Пенясь, глубоко вздохнул океан!

 

 

Мчимся. Колёса могучей машины

 

Роют волнистое лоно пучины.

 

Парус надулся. Берег исчез.

 

Наедине мы с морскими волнами;

 

Только что чайка вьётся за нами

 

Белая, рея меж вод и небес.

 

 

Только, вдали, океана жилица,

 

Чайке подобна, вод его птица,

 

Парус развив, как большое крыло,

 

С бурной стихией в томительном споре,

 

Лодка рыбачья качается в море, –

 

С брегом набрежное скрылось, ушло!

 

 

Много земель я оставил за мною;

 

Вынес я много смятенной душою

 

Радостей ложных, истинных зол;

 

Много мятежных решил я вопросов,

 

Прежде, чем руки марсельских матросов

 

Подняли якорь, надежды символ!

 

 

С детства влекла меня сердца тревога

 

В область свободную влажного бога;

 

Жадные длани я к ней простирал.

 

Томную страсть мою днесь награждая,

 

Кротко щадит меня немочь морская:

 

Пеною здравья брызжет мне вал!

 

 

Нужды нет, близко ль, далёко ль до брега!

 

В сердце к нему приготовлена нега.

 

Вижу Фетиду; мне жребий благой

 

Емлет она из лазоревой урны:

 

Завтра увижу я башни Ливурны,

 

Завтра увижу Элизий земной!

 

 

Много лет назад, откликаясь на смерть Дельвига, Боратынский писал:

 

 

Не славь, обманутый Орфей,

 

Мне Элизийские селенья:

 

Элизий в памяти моей

 

И не кропим водой забвенья.

 

В нём мир цветущий старины

 

Умерших тени населяют,

 

Привычки жизни сохраняют

 

И чувств её не лишены…

 

 

И вот Элизий возник в его стихах снова, но теперь уже в непосредственной близости, благой и долгожданный. На рассвете 11 июля поэт увидел его.

 

 

Славы громкой в ожиданьи...
Новости
19.01.2019

30 января 2019 года в концертном зале Москонцерта на Пушечной, в зеркальном зале состоится концерт «Блюз летящего снега»

18.01.2019

В День рождения маэстро

Юрий Башмет
Камерный ансамбль «Солисты Москвы»
на уникальных инструментах Страдивари, Гварнери, Амати
из собрания Государственной коллекции уникальных музыкальных инструментов

Все новости

Книга недели
Апостол Павел.

Апостол Павел.

Митрополит
Илларион (Алфеев).
Апостол Павел. Том первый. 2017. – 592 с. – 5000 экз.
Апостол Пётр. Том второй. 2018. – 464 с. – 4000 экз.
– М.: Познание.
Православная энциклопедия.
В следующих номерах
Колумнисты ЛГ
Болдырев Юрий

В один голос?

Бессмертна фраза из «Трёх тополей на Плющихе». И впрямь: это что ж в Америке тво...

Рыбас Святослав

Кошелёк с фронта

Он уходит в историю. Провожаю его с тревогой и надеждами. Окидывая мысленным взо...